Caballo Miel


Aquí está un caballo color miel, brillante; bufa, se azota los flancos con la cola, escarba la tierra con su casco. Tiene ojos oscuros y suaves, con pestañas doradas. Si los miras, te perderás en su dulce profundidad. 

Su aliento tiene aroma a pasto fresco. Este caballo no conoce la noche, ni el día, ni la hora, ni la razón. No sabe ni por qué fue su primer suspiro, ni cuándo será el último. 

Hasta cuando sus pestañas se hacen más cortas y ennegrecen, sigue ignorando su destino. Hasta cuando se convierte en un hombre de ropa sencilla quien, con paso rápido y firme, baja por el sendero para encontrar a sus iguales, para invitarlos a probar el vino que lleva en su bota. 

En aquel momento, tampoco sé donde estoy ni a dónde voy. Ni tú lo sabrías de ti.

(traducción: Jesús Torres Briones)

Арабский конь

У тебя сорочьи глаза – огромные, пугливые, почти черные, окаймленные звездным сиянием. Твоя легкая голова гордо поднимается на лебединой шее. Твои копыта – маленькие серебряные чашки.  

Поставить ногу в стремя непросто: ты отодвигаешься, разворачиваешься, не останавливаешься ни на мгновение. Не каждая запрыгнет на твою спину.  

- Можно? - спрашиваю я.  

На твоем бедре выжжены чужие инициалы. Ты никогда не будешь моим, но через секунду я уже вижу серые пряди твоей гривы, твои белые уши, узкую каменистую тропу между скал и сосен: ты разрешил.

Красные капли незнакомых цветов разбросаны слева и справа от дороги. Для этой картины нужны только три краски – кровавый, белый, серый.  

Ты ненавидишь поводья, но с тобой можно договориться – голосом и положением тела. Тебе нельзя приказывать. Тебя можно только просить.  

Твой бег – как птичий пух. Над нами синяя бесконечность и облака неправильной формы. Под нами высокая кукуруза, вершины деревьев, квадратные нагромождения домов, огромный город и окружающие его вулканы.  

В другой жизни другая я двадцать лет подряд любуюсь на нашу жестокую страну с твоей высоты.  

08.08.2019

***

Cuando la ciudad se cubra de agua; cuando peces, sapos, ajolotes y serpientes marinas infesten avenidas y callejones; cuando no te salven ni manga, ni sombrilla, ni botas de hule, ni clases de natación, ni aún las chinampas; ven, sube a mi montaña y lanza una piedra a mi ventana.


Sube por mi escalera, prenderé una lámpara amarilla, siéntate a la mesa y te daré la espalda para servir la cena: 


– Aquí tienes lo que hay. La tienda está cerrada, pero que no te de pena. Igual y mañana ya no se podrá comprar nada, y hoy tenemos pan, pescado y cigarros ¿Gustas una taza de té? –


No me cuentes nada, pues ya lo he visto todo; los conozco a ustedes, en aquellos tiempos y ahora, a través del lago que acaba de renacer.

El Mirador


Еsta noche, la urbe bordada en oro cayó bajo nuestros pies. Cuando el cielo se ennegrece, precipitadamente, las montañas se convierten en nubes bajas. Las nubes son altas montañas. Puedes ascender las nubes, caminando o a caballo. Puedes subir a ellas, ya sea a pie o montado. Mientras, las montañas se derramarán gota a gota por la lluvia. Dime para que necesito a Dios, por favor.


(16.08.2018)

***

Subes la montaña o la bajas. Perros salen de la sombra y te contemplan con ojos preciosos. Flores de aluminio se mecen con un ligero viento. El maíz se nutre de jugos terrestres. Aparece un camión, demasiado ancho para ese callejón, que fue construido para marchantes y jinetes. Para dejarlo pasar, te pegas a la pared áspera y grisácea.


Oyes cómo se queja, en voz alta, la vaca del vecino. El ternero nació. El tlacuache corrió a verlo, sonriente, y le regaló oro. La tortolita le trajo incienso en su pico. El gato negro le obsequió un frasco de mirra. La vaca se pregunta ¿dónde está ahora el hueso de sus huesos, la sangre de su sangre? ¿No te habrás comido la carne del Becerro Dei, único para su madre, con tortillas y salsa verde?


Pasas una capilla y tres altares de la milagrosa Virgen. Al ver el cuarto, giras a la izquierda. Allá te espera una ventana color naranja. Hay luz en ella. Si estás invitada sabes, con toda exactitud, si tienes que subir o bajar la montaña.

Молитва самки мула



Тысячеглавый, тысячехвостый, тысячеокий, тысячекрылый Господь животных, только Ты можешь видеть мои слезы. Я безмолвно прохожу по камням и грязи дорог. Жесткая подпруга то и дело окрашивается моей кровью. Без воды, без отдыха, под палящим солнцем или ледяным ливнем я делаю работу, для которой рождена. Бесплодная, одинокая, не похожая ни на отца, ни на мать. Моя судьба - беззвездные тернии, да сбудется воля Твоя.

Но в эту ночь, когда пепельная лунная кровь тихо льется сквозь решетку конюшни; каждой огромной соленой каплей, падающей из моих глаз, каждым холодным вдохом, каждым теплым выдохом я молю Тебя: услыши мя тысячами ушей, Боже мой, мне больше не к кому обратиться.

Мои бока слишком хорошо знают, что такое шпоры и плеть. Над моей головой не раз свистели пули. Трижды я едва не срывалась с горной тропы в пропасть. Если завтра мой путь оборвется на бойне, я прошагаю до самого конца мерно и спокойно, как будто не чуя чужой - и будущей своей - крови.

Господи вездесущий, всеведущий, Луна и Солнце животных, позволь мне еще один долгий взгляд в горизонтальные зрачки этого коня, в эти огромные глаза, окаймленные медовыми ресницами. Разреши мне единственную дерзость - вновь обонять люцерну и сено в его дыхании.

У меня не хватает духа, я всего лишь мул, я не могу просить Тебя о бесконечном счастье его живой тяжести на моей спине, мне не дано молить о том, чтобы его передние ноги с сияющими подковами обняли мои бока.

Я не осмеливаюсь надеяться снова подойти к нему и остановиться рядом - пусть он кусает меня за уши, за шею, пока ветер будет шумно перескакивать с ветки на ветку. Я мул, я не боюсь ветра. Я не страшусь никого, кроме Тебя, мой звериный Господь, ведь только Ты решаешь, проживу ли я мгновения, ради которых стоило терпеть все остальное.

Я знаю, знаю, что он не только животное. Я видела его там, на просеке, в обличье всадника на горбоносой гнедой кобыле, и узнала его по горизонтальным зрачкам и высоко поднятой голове - больше ни у кого под этим изменчивым небом нет такой осанки. Его сопровождали, тоже верхом, человеческая женщина и два мальчика, нескладных, как жеребята. Способен ли маленький нос той женщины различить запах лошадиного пота? Знает ли она, от кого прижила этих детей?

Боже мой, последнее прибежище мое, на Тебя уповаю. Если бы Ты дал мне смелости, я бы попросила: "Сделай и меня оборотнем". Перекинулись бы через старый пень, и, уже почти неотличимая от человеческой самки, приблизилась бы к медовому коню, заговорила бы с ним, и услышала бы, что я ему не нужна, что он любит своих жеребят, что у людей не так, как у лошадей. У меня большие ноздри, я знаю, когда пахнет любовью.

Мы, звери, невинны. Мы всегда попадаем в рай. Люди хитроумны и порочны, после смерти их удел - вечные муки. Господи животных, пернатый, чешуйчатый, гладкошерстный, пышногривый - если только возможно, в час, когда тяжкие человеческие грехи увлекут коня-оборотня под землю, позволь мне сопровождать его среди огненной бури.

А лучше - нет, гораздо лучше - Боже наш, отдай медовому коню мое место в раю животных, среди кристальных ручьев и сочных трав, а меня забери туда, куда суждено уйти ему. Вместе с ним возьми под сень звериного Эдема его женщину и жеребят.

А со мной делай все, что сотворил бы с ним. Я выдержу молча, совсем как при жизни. Я выносливее него. Я его крупнее.

Всемирный потоп

Всемирный потоп прошел. На небе одна звезда (другие почти не видны). Закончились стенания, вопли, оцепенение. Тишина. Птицы упали в воду. В моих трюмах самое ценное - собаки, лошади и даже пара тасманских дьяволов. Я пишу тебе слово за словом - тоньше папиросной бумаги, легче ветра, и знаю, что завтра или через неделю голубка с чужого ковчега принесет ответ.

(no subject)

Приблизься ко мне, кто бы ты ни был, я верю тебе в одном – у наших судеб общее начало и общий финал. В твоем доме тоже слышны шаги. Достаточно ли этого, чтобы взяться за руки и дождаться рассвета вместе? Я не знаю. А ты? Мои слова останутся со мной, даже если я подарю их тебе. Твои – никуда не смогут уйти от тебя. 

(no subject)

Молиться больше некому. Для женщины молитвы – детская попытка закрыться одеялом от неотвратимости. Ни один отец не любил и не любит нас. С нами цветы, сливы, апельсины, лимоны, собаки и лошади. Их судьбы так же безразличны высоким пустым небесам. В наших глазах и ветвях, шерсти и коре слишком много честной нежности. Никому не нужной, избыточной, как непонятное, переполненное смыслами и индивидуальными ассоциациями искусство. 



(no subject)

Любовь всегда была твоей и с тобой, только ей казалось, что она принадлежит кому-то другому. Она большая гладкошерстная собака, от нее все одеяла пахнут псиной. Это животное может ластиться к другим, оно может убегать из дома далеко, почуяв угощение или ласку, но не забывай, никогда не забывай, что любовь - твоя, и что, какой бы ни была она мускулистой и крупной, кормить и защищать ее – тебе, и только на твой зов она прибежит из самого сложного переплетения переулков. Если, конечно, ее там не поджидали яд, нож или пуля.